Ульяна выросла и закончила университет в солнечной южной Молдове. Однажды тяга к путешествиям привела ее в Магадан через Якутию. Тогда она впервые столкнулась с Севером,
и он впечатлил настолько, что появилась мечта там работать.
С 2016 года Ульяна — штатный орнитолог заповедника «Остров Врангеля» на Чукотке — одного из самых северных заповедников России.
и он впечатлил настолько, что появилась мечта там работать.
С 2016 года Ульяна — штатный орнитолог заповедника «Остров Врангеля» на Чукотке — одного из самых северных заповедников России.
Ульяна Бабий, биолог
Совет для тех, кто хочет стать полярником:
Кого вы представляете, когда слышите слово «полярник»? Наверняка, плечистого мужчину с сосульками в бороде, который зимует на станции среди льдов. Но чем он занимается (кроме того, что каждое утро отгоняет белых медведей от порога)? Ведь профессии «полярник» не существует — невозможно поступить учиться на полярника или получить такую запись
в трудовой.
Полярник — собирательное название для всех, кто работает
в высоких широтах: в экспедициях, на научных станциях,
на месторождениях. И это не только ученые и исследователи, но и инженеры, водители, врачи, повара и механики. Мужчины
и женщины.
В честь Дня полярника, мы попросили четверых
из них рассказать, как они оказались в Арктике
и чем там занимаются. Вот их истории.
в трудовой.
Полярник — собирательное название для всех, кто работает
в высоких широтах: в экспедициях, на научных станциях,
на месторождениях. И это не только ученые и исследователи, но и инженеры, водители, врачи, повара и механики. Мужчины
и женщины.
В честь Дня полярника, мы попросили четверых
из них рассказать, как они оказались в Арктике
и чем там занимаются. Вот их истории.
Я возвращаюсь на остров вновь и вновь. Даже в декрете
с маленькими детьми, даже дистанционно, мыслями я снова погружаюсь в эту работу. Я уже прожила первые годы восхищения, когда на каждом шагу был восторг. Стала спокойнее в своих эмоциях, и это просто стало моей жизнью. Я поняла ценность этого места. Его действительно нужно защищать, изучать, сохранять».
с маленькими детьми, даже дистанционно, мыслями я снова погружаюсь в эту работу. Я уже прожила первые годы восхищения, когда на каждом шагу был восторг. Стала спокойнее в своих эмоциях, и это просто стало моей жизнью. Я поняла ценность этого места. Его действительно нужно защищать, изучать, сохранять».
Когда начинается туристский сезон,
мы все съезжаемся на базе. Молодые
и не очень — рамки возраста стираются. Мы так долго не видимся
и находимся в уединении, что когда встречаемся, сложно наговориться, даже если в жизни мы совершенно разные люди. В полевой среде
ты по-другому видишь человека. Изъяны проявляются, но и моменты дружбы очень ценные.
мы все съезжаемся на базе. Молодые
и не очень — рамки возраста стираются. Мы так долго не видимся
и находимся в уединении, что когда встречаемся, сложно наговориться, даже если в жизни мы совершенно разные люди. В полевой среде
ты по-другому видишь человека. Изъяны проявляются, но и моменты дружбы очень ценные.
«Главное — понять цель, ради чего ты стремишься работать в Арктике. Эти места не для тусовки и развлечения. Здесь не должно быть лишних людей, все должны заниматься своим делом. И просто быть человеком — это очень важно. Конфликтные ситуации в суровых условиях и в замкнутом коллективе сильно усугубляются. Нужно быть максимально мягким, но и честным».
«Если вам реально хочется попасть
в Арктику, вы туда попадете. Найдете возможности, они есть. Но, конечно, нужно быть профессионалом — без этого никуда. Арктика — дама, а дамы не любят глупостей и пустых шуток.
С ней надо на «вы». Ее надо очень сильно уважать, потому что она не прощает ошибок. Там есть совершенно реальные опасности. Главное, ответьте себе на вопрос: зачем? Что вы хотите от Арктики получить? И что вы хотите дать, поработав там? Не только себе забрать, а что-то отдать взамен».
в Арктику, вы туда попадете. Найдете возможности, они есть. Но, конечно, нужно быть профессионалом — без этого никуда. Арктика — дама, а дамы не любят глупостей и пустых шуток.
С ней надо на «вы». Ее надо очень сильно уважать, потому что она не прощает ошибок. Там есть совершенно реальные опасности. Главное, ответьте себе на вопрос: зачем? Что вы хотите от Арктики получить? И что вы хотите дать, поработав там? Не только себе забрать, а что-то отдать взамен».
Кроме того, я участвую в мониторинге других обитателей острова: белых медведей, овцебыков, волков, росомах — в заповедниках штатных сотрудников мало, поэтому делаешь все, что приходится.
Дни на острове проходят по-разному — многое зависит от погоды
и длины светового дня. Весной день и ночь примерно равны.
Во время осенних учетов, когда день уже короткий, главная сложность — успеть закончить маршруты до темноты. А в полярный день работа кипит круглосуточно. Кроме рабочих задач есть
и обязательные бытовые: готовить еду, топить печь.
Самые яркие моменты работы — когда встречаешь харизматичных гусей в центре колонии, где, как правило, более опытные, взрослые птицы. В период инкубации они очень привязаны
к территории, не сбегают при первой опасности. Они уже знают, что мы с коллегой ходим — для них это нервотрепка, но не прямая угроза жизни.
Меня всегда впечатляет и умиляет, когда я иду, записываю
что-то, думаю о своем — и вдруг передо мной встает гусак.
Он раскрывает крылья, идет с агрессией, защищая свою территорию. Гусыня в это время сидит на гнезде. Ты видишь —
это настоящие личности. Осознаешь, как эти гуси всю жизнь проводят «на чемоданах» — мигрируют тысячи километров,
как верны друг другу. Я никогда не думала, что буду любить гусей. Но после близкого знакомства с ними я восхищена этими птицами. Их верностью, масштабами миграции, их жизнью.
Важность этой работы в том, что ты становишься частью огромного ряда данных. Мониторинг белого гуся в заповеднике идет с 1969 года — это беспрецедентный случай в орнитологии. Приятно
и очень ответственно осознавать, что продолжаешь дело, которому люди до тебя отдали жизни.
Офис заповедника находится в Певеке — там научные сотрудники живут между сезонами. Заброска на остров происходит вертолетом. Обычно я провожу «в полях» больше полугода — с марта
по октябрь. Бывало, обратный вертолет очень долго за нами
не прилетал. Однажды мы вылетели с острова аж второго декабря, а уже в марте нужно было возвращаться обратно.
Быт на острове относительно благоустроенный. Дома из сэндвич-панелей. Вода — это снег, который мы топим, или дождевая,
или из рек, пока в июле не начнется сильная оттепель — тогда качество воды падает. Топим дровами. Для условий Арктики
это очень комфортно. Я бы не сказала, что в этом есть что-то героическое. Просто надо правильно подготовиться, и тогда
все будет отлично.
Особенность работы в Арктике в том, что ты очень часто остаешься наедине с собой. Это позволяет отсеять все лишнее, разложить по полочкам. Происходит внутренняя перестройка.
У каждого она случается по-своему. Кому-то действительно сложно без близких, без цивилизации.
Дни на острове проходят по-разному — многое зависит от погоды
и длины светового дня. Весной день и ночь примерно равны.
Во время осенних учетов, когда день уже короткий, главная сложность — успеть закончить маршруты до темноты. А в полярный день работа кипит круглосуточно. Кроме рабочих задач есть
и обязательные бытовые: готовить еду, топить печь.
Самые яркие моменты работы — когда встречаешь харизматичных гусей в центре колонии, где, как правило, более опытные, взрослые птицы. В период инкубации они очень привязаны
к территории, не сбегают при первой опасности. Они уже знают, что мы с коллегой ходим — для них это нервотрепка, но не прямая угроза жизни.
Меня всегда впечатляет и умиляет, когда я иду, записываю
что-то, думаю о своем — и вдруг передо мной встает гусак.
Он раскрывает крылья, идет с агрессией, защищая свою территорию. Гусыня в это время сидит на гнезде. Ты видишь —
это настоящие личности. Осознаешь, как эти гуси всю жизнь проводят «на чемоданах» — мигрируют тысячи километров,
как верны друг другу. Я никогда не думала, что буду любить гусей. Но после близкого знакомства с ними я восхищена этими птицами. Их верностью, масштабами миграции, их жизнью.
Важность этой работы в том, что ты становишься частью огромного ряда данных. Мониторинг белого гуся в заповеднике идет с 1969 года — это беспрецедентный случай в орнитологии. Приятно
и очень ответственно осознавать, что продолжаешь дело, которому люди до тебя отдали жизни.
Офис заповедника находится в Певеке — там научные сотрудники живут между сезонами. Заброска на остров происходит вертолетом. Обычно я провожу «в полях» больше полугода — с марта
по октябрь. Бывало, обратный вертолет очень долго за нами
не прилетал. Однажды мы вылетели с острова аж второго декабря, а уже в марте нужно было возвращаться обратно.
Быт на острове относительно благоустроенный. Дома из сэндвич-панелей. Вода — это снег, который мы топим, или дождевая,
или из рек, пока в июле не начнется сильная оттепель — тогда качество воды падает. Топим дровами. Для условий Арктики
это очень комфортно. Я бы не сказала, что в этом есть что-то героическое. Просто надо правильно подготовиться, и тогда
все будет отлично.
Особенность работы в Арктике в том, что ты очень часто остаешься наедине с собой. Это позволяет отсеять все лишнее, разложить по полочкам. Происходит внутренняя перестройка.
У каждого она случается по-своему. Кому-то действительно сложно без близких, без цивилизации.
Ульяна Бабий, биолог
«Я изучаю колонии белого гуся — работаю над диссертацией
по механизмам формирования колоний, исследую, как влияют совы на эти процессы. Взаимоотношения у сов
и гусей очень интересные: гуси используют сов в качестве «службы безопасности». Зная о том, что сова яростно атакует любого хищника вблизи своего гнезда, гуси селятся рядом
под защитой своего «покровителя».
по механизмам формирования колоний, исследую, как влияют совы на эти процессы. Взаимоотношения у сов
и гусей очень интересные: гуси используют сов в качестве «службы безопасности». Зная о том, что сова яростно атакует любого хищника вблизи своего гнезда, гуси селятся рядом
под защитой своего «покровителя».
В Арктику Георгия привела специализация — по образованию он геолог-инженер по добыче нефти и газа. Работает вахтовым методом на Гыданском газовом месторождении в ЯНАО.
Георгий Крутько, инженер
Совет для тех, кто хочет стать полярником:
Я возвращаюсь на остров вновь и вновь. Даже в декрете
с маленькими детьми, даже дистанционно, мыслями я снова погружаюсь в эту работу. Я уже прожила первые годы восхищения, когда на каждом шагу был восторг. Стала спокойнее в своих эмоциях, и это просто стало моей жизнью. Я поняла ценность этого места. Его действительно нужно защищать, изучать, сохранять».
с маленькими детьми, даже дистанционно, мыслями я снова погружаюсь в эту работу. Я уже прожила первые годы восхищения, когда на каждом шагу был восторг. Стала спокойнее в своих эмоциях, и это просто стало моей жизнью. Я поняла ценность этого места. Его действительно нужно защищать, изучать, сохранять».
Самое сложное для меня — ожидание
в последнюю неделю перед вылетом обратно на большую землю. Когда уже
с нетерпением ждешь встречи с близкими, по которым соскучился.
в последнюю неделю перед вылетом обратно на большую землю. Когда уже
с нетерпением ждешь встречи с близкими, по которым соскучился.
«Пробуйте! Лучше все прочувствовать
и понять самому. Для каждого найдется что-то свое, особенное
и неповторимое».
и понять самому. Для каждого найдется что-то свое, особенное
и неповторимое».
Если оборудование выходит из строя, последствия бывают разного характера — все зависит от условий и стадии бурения. Происходит незамедлительное реагирование на проблему — от оперативности здесь зависит не только результат труда, но и жизни людей.
Еще в мои обязанности входит изучение выбуренной породы
и растворенных газов для оценки перспективности пласта. Сверка пройденных пород с геологической картой месторождения. Если сказать проще, инженер ГТИ — это глаза и уши главного геолога на месторождении.
На Гыданское месторождение добираемся так: прилетаем в аэропорт Нового Уренгоя, потом пять часов едем на забронированном автомобиле до поселка Тазовский. Оттуда при благоприятной погоде в поселке и на месторождении летим на вертолете. Работаем только вахтовым методом — время пребывания зависит
от погоды, перевахтовки и графика проходящих работ.
Живем в вагончике, поделенном на три секции: спальная, кухонная и рабочая. Работаем в команде из трех человек. Двое в дневную смену, один в ночную. Смены устанавливаем по договоренности.
В Арктике у меня было несколько ярких моментов. Первый — когда я впервые увидел северное сияние. Это было красиво! Сияние было зеленого цвета и медленно переливалось, двигаясь в ночном небе. Я тогда шел из столовой и обрадовался — это была моя маленькая мечта, которая сбылась.
Чуть позже, через несколько недель, сбылась вторая. Я шел
по месторождению и заметил метрах в десяти белое пятнышко среди коричнево-белого снега. Обернулся — красивый пушистый песец.
Он застыл на месте и смотрел на меня. Подождал некоторое время и начал аккуратно двигаться, периодически поглядывая
в мою сторону. В такие моменты вдали от цивилизации понимаешь всю красоту и силу природы и то, насколько ты беспомощен, встретившись с ней лицом к лицу.
Еще в мои обязанности входит изучение выбуренной породы
и растворенных газов для оценки перспективности пласта. Сверка пройденных пород с геологической картой месторождения. Если сказать проще, инженер ГТИ — это глаза и уши главного геолога на месторождении.
На Гыданское месторождение добираемся так: прилетаем в аэропорт Нового Уренгоя, потом пять часов едем на забронированном автомобиле до поселка Тазовский. Оттуда при благоприятной погоде в поселке и на месторождении летим на вертолете. Работаем только вахтовым методом — время пребывания зависит
от погоды, перевахтовки и графика проходящих работ.
Живем в вагончике, поделенном на три секции: спальная, кухонная и рабочая. Работаем в команде из трех человек. Двое в дневную смену, один в ночную. Смены устанавливаем по договоренности.
В Арктике у меня было несколько ярких моментов. Первый — когда я впервые увидел северное сияние. Это было красиво! Сияние было зеленого цвета и медленно переливалось, двигаясь в ночном небе. Я тогда шел из столовой и обрадовался — это была моя маленькая мечта, которая сбылась.
Чуть позже, через несколько недель, сбылась вторая. Я шел
по месторождению и заметил метрах в десяти белое пятнышко среди коричнево-белого снега. Обернулся — красивый пушистый песец.
Он застыл на месте и смотрел на меня. Подождал некоторое время и начал аккуратно двигаться, периодически поглядывая
в мою сторону. В такие моменты вдали от цивилизации понимаешь всю красоту и силу природы и то, насколько ты беспомощен, встретившись с ней лицом к лицу.
Георгий Крутько, инженер
«Моя работа — контролировать буровые процессы на скважине в режиме реального времени. Я отслеживаю на мониторе показания с датчиков: состояние долота, давление, нагрузку, вибрации. По этим показаниям понимаю, что происходит на буровой в данный момент. При малейших отклонениях сообщаю бурильщику или другим специалистам.
Арктику невозможно описать, сидя в кабинете. Она останется разбитым стеклом, которое ты никогда не соберешь. Только когда полазишь, поездишь — тогда в голове складывается единая картина».
Моя работа — выявлять эти объекты, картографировать их, изучать. Перед экспедицией я прорабатываю территорию
по архивам и космоснимкам. Узнаю: вот здесь бывал Седов — значит, потенциально могут быть следы его пребывания. Например, мы знаем, что там, где он зимовал, он ставил большие кресты. Часть из них обнаружена, а некоторые до сих пор не нашли. Или знаем, что на какой-то территории поморы промышляли моржей и могли остаться их становища. Из этих данных я формирую маршрут и точки для высадки. Хотя
в Арктике очень сложно планировать на самом деле.
Все в последний момент перекраивается так, что вообще
по-другому происходит. Но не менее интересно при этом.
В последние годы я работаю в основном с Русским географическим обществом в крупных комплексных экспедициях. Обычно они проходят на корабле: ледокол, гидрографическое судно. На борту целая команда специалистов разного профиля. Гидрологи изучают воду, гляциологи — ледники и айсберги, биологи ведут учеты животных. Я исследую свои объекты.
Высаживаемся на берег, я делаю описание того, что вижу. Обмеры построек, если они есть. Полную фотовидеофиксация. Сейчас с коптерами удобно — можно делать подробную съемку территории, даже 3D-модели. Потом, дома, добавляется архивный материал, и все это микшируется. Вот из этого
и рождается описание конкретного объекта.
В моей работе два аспекта: история через объекты, которые
мы находим и изучаем, и понимание территории в целом. Пока ты не «понюхаешь», не проедешь этот регион, ты не поймешь его историю.
Например, один из моих самых масштабных проектов по трассе «Аляска-Сибирь». Это трасса, по которой в годы Великой Отечественной войны перегоняли американскую авиацию на фронт. С Аляски через всю Якутию и Чукотку — на Красноярск. Перегнали восемь тысяч самолетов. Восемьдесят один разбился.
Об этой трассе практически никто ничего не знает — в годы войны она была строго секретной, до семидесятых годов о ней молчали. А на самом деле это был гигантский проект.
Чтобы самолеты летели, нужны были аэродромы. А их
по центральной части Якутии и Чукотки вообще не было.
За первые годы войны построили целую сетку аэродромов.
Это были не просто взлетные полосы, а логистические центры. Нужно заправлять самолеты, обслуживать, менять экипажи — значит, нужны поселки, склады, мастерские. Туда коренные народы подгоняли, колхозы организовывали. И вся послевоенная экономика этой территории была завязана на этих аэродромах. Большая часть из них работает до сих пор.
В этой экспедиции в нашем распоряжении было два вертолета — Ми-26, самый большой в мире, и Ми-8. В первый сезон
мы пролетели от Берингова пролива почти до Байкала
и просмотрели аэродромы. Я расспрашивал местных:
а нет ли где упавших самолетов? Говорили: вот там, в горах, вроде лежит. Эта информация от чукчей, от якутов стала основой для следующих двух экспедиций. Мы летали и искали.
В тундре удобно искать — леса нет, остатки самолетов
из дюраля блестят на солнце, хорошо видно. Всего нашли пятнадцать обломков самолетов. У каждого своя история — какой был экипаж, какую задачу выполнял, когда это произошло.
по архивам и космоснимкам. Узнаю: вот здесь бывал Седов — значит, потенциально могут быть следы его пребывания. Например, мы знаем, что там, где он зимовал, он ставил большие кресты. Часть из них обнаружена, а некоторые до сих пор не нашли. Или знаем, что на какой-то территории поморы промышляли моржей и могли остаться их становища. Из этих данных я формирую маршрут и точки для высадки. Хотя
в Арктике очень сложно планировать на самом деле.
Все в последний момент перекраивается так, что вообще
по-другому происходит. Но не менее интересно при этом.
В последние годы я работаю в основном с Русским географическим обществом в крупных комплексных экспедициях. Обычно они проходят на корабле: ледокол, гидрографическое судно. На борту целая команда специалистов разного профиля. Гидрологи изучают воду, гляциологи — ледники и айсберги, биологи ведут учеты животных. Я исследую свои объекты.
Высаживаемся на берег, я делаю описание того, что вижу. Обмеры построек, если они есть. Полную фотовидеофиксация. Сейчас с коптерами удобно — можно делать подробную съемку территории, даже 3D-модели. Потом, дома, добавляется архивный материал, и все это микшируется. Вот из этого
и рождается описание конкретного объекта.
В моей работе два аспекта: история через объекты, которые
мы находим и изучаем, и понимание территории в целом. Пока ты не «понюхаешь», не проедешь этот регион, ты не поймешь его историю.
Например, один из моих самых масштабных проектов по трассе «Аляска-Сибирь». Это трасса, по которой в годы Великой Отечественной войны перегоняли американскую авиацию на фронт. С Аляски через всю Якутию и Чукотку — на Красноярск. Перегнали восемь тысяч самолетов. Восемьдесят один разбился.
Об этой трассе практически никто ничего не знает — в годы войны она была строго секретной, до семидесятых годов о ней молчали. А на самом деле это был гигантский проект.
Чтобы самолеты летели, нужны были аэродромы. А их
по центральной части Якутии и Чукотки вообще не было.
За первые годы войны построили целую сетку аэродромов.
Это были не просто взлетные полосы, а логистические центры. Нужно заправлять самолеты, обслуживать, менять экипажи — значит, нужны поселки, склады, мастерские. Туда коренные народы подгоняли, колхозы организовывали. И вся послевоенная экономика этой территории была завязана на этих аэродромах. Большая часть из них работает до сих пор.
В этой экспедиции в нашем распоряжении было два вертолета — Ми-26, самый большой в мире, и Ми-8. В первый сезон
мы пролетели от Берингова пролива почти до Байкала
и просмотрели аэродромы. Я расспрашивал местных:
а нет ли где упавших самолетов? Говорили: вот там, в горах, вроде лежит. Эта информация от чукчей, от якутов стала основой для следующих двух экспедиций. Мы летали и искали.
В тундре удобно искать — леса нет, остатки самолетов
из дюраля блестят на солнце, хорошо видно. Всего нашли пятнадцать обломков самолетов. У каждого своя история — какой был экипаж, какую задачу выполнял, когда это произошло.
Для меня, как для историка,
это был прорыв. Я осознал, что Северный морской путь в годы войны был полностью завязан
на обслуживание трассы «Аляска-Сибирь». Самолеты нужно было заправлять — топливо завозили Северным морским путем и дальше по рекам. На реках и ставили аэродромы. Эти связи я понял только в экспедиции.
это был прорыв. Я осознал, что Северный морской путь в годы войны был полностью завязан
на обслуживание трассы «Аляска-Сибирь». Самолеты нужно было заправлять — топливо завозили Северным морским путем и дальше по рекам. На реках и ставили аэродромы. Эти связи я понял только в экспедиции.
Автор:
ФИО
ФИО
Редактор:
ФИО
ФИО
фотографии:
ФИО
ФИО
Павел Филин, историк
«Объекты наследия в Арктике — это
не просто история. Это доказательство присутствия государства на этой территории. Они показывают наш приоритет в освоении высоких широт. Где мы были, когда, зачем, чем занимались. В мире, где границы
в Арктике до сих пор обсуждаются,
это имеет значение.
не просто история. Это доказательство присутствия государства на этой территории. Они показывают наш приоритет в освоении высоких широт. Где мы были, когда, зачем, чем занимались. В мире, где границы
в Арктике до сих пор обсуждаются,
это имеет значение.
Павел — сотрудник Центра арктических исследований Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН, Музейно-выставочного центра технического и технологического освоения Арктики и Морской Арктической комплексной экспедиции. Занимается исследованиями историко-культурного наследия Арктики. Изучает следы человека в Арктике — памятники,связанные с историей ее освоения.
Павел Филин, историк
Совет для тех, кто хочет стать полярником:
«Не бойтесь идти на неисследованные территории. Холодные районы изучены слабее теплых — там можно до сих пор обнаружить что-то новое, необычное, чего нет в других местах. Там еще можно встретить непуганых зверей
и нетронутую природу».
и нетронутую природу».
Оказалось, что пещеры в ледниках устроены так же, как обычные пещеры в горных породах. Разница только в механизме образования: порода растворяется водой, а лед — плавится.
Но самое удивительное, что формы каналов получаются одинаковые. При этом, если в породе пещера формируется миллионы лет и за жизнь человека процесс не увидишь,
то в леднике она образуется за месяцы, буквально на наших глазах. Поэтому их легко изучать, и они позволяют
нам понять, как формируются обычные пещеры.
Кроме того, ледниковые пещеры влияют на движение ледников, изменяют структуру таяния льда. Это значит, что, изучая пещеры, мы больше узнаем о ледниках, о том, что происходит внутри них. Мой геологический и спелеологический опыт позволяет мне посещать и горизонтальные и вертикальные полости в ледниках, изучать их и смотреть на многие процессы с другой, нестандартной стороны.
Ледники живут сотни и тысячи лет, и слои в них содержат информацию о климате в прошлом. Если пробурить ледник
и достать керн — цилиндр льда — можно восстановить климат
на тысячи лет назад. Отбор керна — трудоемкое занятие. Нужно пробурить скважину, поднять инструмент и вынуть керн, потом опять спустить инструмент в скважину. Полученный керн измеряют, запаковывают в полиэтиленовую трубу и складывают
в пенопластовый ящик. Чтобы лед не растаял, туда же добавляют снег или хладогент. Самое трудное – сохранить керн до лаборатории, где его можно разрезать на отдельные кусочки и провести разные анализы: на химический и изотопный состав, плотность, структуру, содержание пыли и другие.
Я работаю в разных точках. Больше двадцати лет —
на Шпицбергене, от трех недель до двух месяцев в год, обычно летом. Несколько сезонов работал на острове Земля Александры на Земле Франца-Иосифа — от двух недель до месяца, зимой
и летом. Еще работаю в Антарктике на острове Кинг-Джордж,
на станции Беллинсгаузен. Там бываю обычно по четыре-пять месяцев, но было два раза по семнадцать месяцев.
В полевых условиях бывает два типа рабочих дней. Первый — полевой. Летом, когда солнце не садится, встаем в 7-8 часов, завтракаем, собираемся и идем в маршрут. Чаще всего жить непосредственно у ледника не получается — нужно до него еще добраться. На леднике у нас установлена система реек, которые нужно обойти и измерить. По изменению высоты можно судить, как тает ледник и как он реагирует на погоду.
Как правило, на это уходит целый полевой день. Когда находишься в поле, хочется сделать как можно больше, порой выходя за рамки утвержденной программы. Ведь ты понимаешь, что находишься в таком месте, куда не всякому ученому удастся попасть.
В камеральный день в маршрут не ходим — сидим за компьютером и обрабатывам полученные данные, отдыхаем и готовимся
к следующим маршрутам.
Но самое удивительное, что формы каналов получаются одинаковые. При этом, если в породе пещера формируется миллионы лет и за жизнь человека процесс не увидишь,
то в леднике она образуется за месяцы, буквально на наших глазах. Поэтому их легко изучать, и они позволяют
нам понять, как формируются обычные пещеры.
Кроме того, ледниковые пещеры влияют на движение ледников, изменяют структуру таяния льда. Это значит, что, изучая пещеры, мы больше узнаем о ледниках, о том, что происходит внутри них. Мой геологический и спелеологический опыт позволяет мне посещать и горизонтальные и вертикальные полости в ледниках, изучать их и смотреть на многие процессы с другой, нестандартной стороны.
Ледники живут сотни и тысячи лет, и слои в них содержат информацию о климате в прошлом. Если пробурить ледник
и достать керн — цилиндр льда — можно восстановить климат
на тысячи лет назад. Отбор керна — трудоемкое занятие. Нужно пробурить скважину, поднять инструмент и вынуть керн, потом опять спустить инструмент в скважину. Полученный керн измеряют, запаковывают в полиэтиленовую трубу и складывают
в пенопластовый ящик. Чтобы лед не растаял, туда же добавляют снег или хладогент. Самое трудное – сохранить керн до лаборатории, где его можно разрезать на отдельные кусочки и провести разные анализы: на химический и изотопный состав, плотность, структуру, содержание пыли и другие.
Я работаю в разных точках. Больше двадцати лет —
на Шпицбергене, от трех недель до двух месяцев в год, обычно летом. Несколько сезонов работал на острове Земля Александры на Земле Франца-Иосифа — от двух недель до месяца, зимой
и летом. Еще работаю в Антарктике на острове Кинг-Джордж,
на станции Беллинсгаузен. Там бываю обычно по четыре-пять месяцев, но было два раза по семнадцать месяцев.
В полевых условиях бывает два типа рабочих дней. Первый — полевой. Летом, когда солнце не садится, встаем в 7-8 часов, завтракаем, собираемся и идем в маршрут. Чаще всего жить непосредственно у ледника не получается — нужно до него еще добраться. На леднике у нас установлена система реек, которые нужно обойти и измерить. По изменению высоты можно судить, как тает ледник и как он реагирует на погоду.
Как правило, на это уходит целый полевой день. Когда находишься в поле, хочется сделать как можно больше, порой выходя за рамки утвержденной программы. Ведь ты понимаешь, что находишься в таком месте, куда не всякому ученому удастся попасть.
В камеральный день в маршрут не ходим — сидим за компьютером и обрабатывам полученные данные, отдыхаем и готовимся
к следующим маршрутам.
Работа в полярных районах очень интересна. С каждой экспедицией я узнаю что-то новое. Несмотря на возраст, я чувствую, что пока у меня еще есть потенциал для полевых работ, и сидеть дома
не хочется. Поэтому стараюсь использовать любую возможность попасть на ледники, не важно, где они находятся».
не хочется. Поэтому стараюсь использовать любую возможность попасть на ледники, не важно, где они находятся».
Булат Мавлюдов, гляциолог
«В Арктике я оказался случайно. Изначально занимался изучением льда
в карстовых пещерах. Меня интересовало, как он образуется
и почему сохраняется даже там, где никакой другой мерзлоты нет. Но после защиты диссертации завотделом сказал мне, что пещерами мы больше заниматься не будем, и я должен найти интерес в ледниках.Так я стал изучать ледниковые пещеры. Правда, делать это можно только осенью и зимой, когда таяние льда прекращается и вода перестает течь. Поэтому попутно
я изучаю баланс массы ледников.
в карстовых пещерах. Меня интересовало, как он образуется
и почему сохраняется даже там, где никакой другой мерзлоты нет. Но после защиты диссертации завотделом сказал мне, что пещерами мы больше заниматься не будем, и я должен найти интерес в ледниках.Так я стал изучать ледниковые пещеры. Правда, делать это можно только осенью и зимой, когда таяние льда прекращается и вода перестает течь. Поэтому попутно
я изучаю баланс массы ледников.
Студентом геофака Булат попал в секцию спелеологии и понял, что пещеры — это его. Даже когда стал работать геологом,
все равно тянуло в пещеры. В поисках возможности их изучать, оказался в Институте географии Российской Академии Наук. Сначала исследовал лед в карстовых пещерах, а потом — пещеры в ледниках. Сейчас Булат старший научный сотрудник отдела гляциологии Института географии, работает на ледниках
в Арктике и Антарктике.
все равно тянуло в пещеры. В поисках возможности их изучать, оказался в Институте географии Российской Академии Наук. Сначала исследовал лед в карстовых пещерах, а потом — пещеры в ледниках. Сейчас Булат старший научный сотрудник отдела гляциологии Института географии, работает на ледниках
в Арктике и Антарктике.
Булат Мавлюдов, гляциолог
Совет от Булата:
