Ульяна выросла и закончила университет в солнечной южной Молдове. Однажды тяга к путешествиям привела ее в Магадан через Якутию. Тогда она впервые столкнулась с Севером, и он впечатлил настолько, что появилась мечта там работать. С 2016 года Ульяна — штатный орнитолог заповедника «Остров Врангеля» на Чукотке — одного из самых северных заповедников России. 

Ульяна Бабий, биолог

Совет для тех, кто хочет стать полярником:

Кого вы представляете, когда слышите слово «полярник»? Наверняка, плечистого мужчину с сосульками в бороде, который зимует на станции среди льдов. Но чем он занимается (кроме того, что каждое утро отгоняет белых медведей от порога)? Ведь профессии «полярник» не существует — невозможно поступить учиться на полярника или получить такую запись в трудовой.

Полярник — собирательное название для всех, кто работает 
в высоких широтах: в экспедициях, на научных станциях, 
на месторождениях. И это не только ученые и исследователи, но и инженеры, водители, врачи, повара и механики. Мужчины 
и женщины.

Мы попросили четверых из них рассказать, как они оказались в Арктике и чем там занимаются.

Когда начинается туристский сезон,мы все съезжаемся на базе. Молодые и не очень — рамки возраста стираются. Мы так долго не видимся и находимся в уединении, что когда встречаемся, сложно наговориться, даже если в жизни мы совершенно разные люди. В полевой среде ты по-другому видишь человека. Изъяны проявляются, но и моменты дружбы очень ценные.

Я возвращаюсь на остров вновь и вновь. Даже в декрете с маленькими детьми, даже дистанционно, мыслями я снова погружаюсь в эту работу. Я уже прожила первые годы восхищения, когда на каждом шагу был восторг. Стала спокойнее в своих эмоциях, и это просто стало моей жизнью. Я поняла ценность этого места. Его действительно нужно защищать, изучать, сохранять.

Главное — понять цель, ради чего ты стремишься работать в Арктике. Эти места не для тусовки и развлечения. Здесь не должно быть лишних людей, все должны заниматься своим делом. И просто быть человеком — это очень важно. Конфликтные ситуации в суровых условиях и в замкнутом коллективе сильно усугубляются. Нужно быть максимально мягким, но и честным.

Если вам реально хочется попасть в Арктику, вы туда попадете. Найдете возможности, они есть. Но, конечно, нужно быть профессионалом — без этого никуда. Арктика — дама, а дамы не любят глупостей и пустых шуток. С ней надо на «вы». Ее надо очень сильно уважать, потому что она не прощает ошибок. Там есть совершенно реальные опасности. Главное, ответьте себе на вопрос: зачем? Что вы хотите от Арктики получить? И что вы хотите дать, поработав там? Не только себе забрать, а что-то отдать взамен.

Я изучаю колонии белого гуся — работаю над диссертацией по механизмам формирования колоний, исследую, как влияют совы на эти процессы. Взаимоотношения у сов и гусей очень интересные: гуси используют сов в качестве «службы безопасности». Зная о том, что сова яростно атакует любого хищника вблизи своего гнезда, гуси селятся рядом под защитой своего «покровителя».

Кроме того, я участвую в мониторинге других обитателей острова: белых медведей, овцебыков, волков, росомах — в заповедниках штатных сотрудников мало, поэтому делаешь все, что приходится.

Дни на острове проходят по-разному — многое зависит от погоды и длины светового дня. Весной день и ночь примерно равны. Во время осенних учетов, когда день уже короткий, главная сложность — успеть закончить маршруты до темноты. А в полярный день работа кипит круглосуточно. Кроме рабочих задач есть и обязательные бытовые: готовить еду, топить печь. 

Самые яркие моменты работы — когда встречаешь харизматичных гусей в центре колонии, где, как правило, более опытные, взрослые птицы. В период инкубации они очень привязаны к территории, не сбегают при первой опасности. Они уже знают, что мы с коллегой ходим — для них это нервотрепка, но не прямая угроза жизни.

Меня всегда впечатляет и умиляет, когда я иду, записываю что-то, думаю о своем — и вдруг передо мной встает гусак. Он раскрывает крылья, идет с агрессией, защищая свою территорию. Гусыня в это время сидит на гнезде. Ты видишь — это настоящие личности. Осознаешь, как эти гуси всю жизнь проводят «на чемоданах» — мигрируют тысячи километров, как верны друг другу. Я никогда не думала, что буду любить гусей. Но после близкого знакомства с ними я восхищена этими птицами. Их верностью, масштабами миграции, их жизнью.

Важность этой работы в том, что ты становишься частью огромного ряда данных. Мониторинг белого гуся в заповеднике идет с 1969 года — это беспрецедентный случай в орнитологии. Приятно и очень ответственно осознавать, что продолжаешь дело, которому люди до тебя отдали жизни.

Офис заповедника находится в Певеке — там научные сотрудники живут между сезонами. Заброска на остров происходит вертолетом. Обычно я провожу «в полях» больше полугода — с марта по октябрь. Бывало, обратный вертолет очень долго за нами не прилетал. Однажды мы вылетели с острова аж второго декабря, а уже в марте нужно было возвращаться обратно. 

Быт на острове относительно благоустроенный. Дома из сэндвич-панелей. Вода — это снег, который мы топим, или дождевая, или из рек, пока в июле не начнется сильная оттепель — тогда качество воды падает. Топим дровами. Для условий Арктики это очень комфортно. Я бы не сказала, что в этом есть что-то героическое. Просто надо правильно подготовиться, и тогда все будет отлично.

Особенность работы в Арктике в том, что ты очень часто остаешься наедине с собой. Это позволяет отсеять все лишнее, разложить по полочкам. Происходит внутренняя перестройка. У каждого она случается по-своему. Кому-то действительно сложно без близких, без цивилизации.

иСТОРИЯ УЛЬЯНЫ

Ульяна Бабий

В Арктику Георгия привела специализация  — по образованию он геолог-инженер по добыче нефти и газа. Работает вахтовым методом на Гыданском газовом месторождении в ЯНАО. 

Георгий Крутько, инженер

Совет для тех, кто хочет стать полярником:

Пробуйте! Лучше все прочувствовать и понять самому. Для каждого найдется что-то свое, особенное и неповторимое.

Моя работа — контролировать буровые процессы на скважине в режиме реального времени. Я отслеживаю на мониторе показания с датчиков: состояние долота, давление, нагрузку, вибрации. По этим показаниям понимаю, что происходит на буровой в данный момент. При малейших отклонениях сообщаю бурильщику или другим специалистам.

Если оборудование выходит из строя, последствия бывают разного характера — все зависит от условий и стадии бурения. Происходит незамедлительное реагирование на проблему — от оперативности здесь зависит не только результат труда, но и жизни людей.

На Гыданское месторождение добираемся так: прилетаем в аэропорт Нового Уренгоя, потом пять часов едем на забронированном автомобиле до поселка Тазовский. Оттуда при благоприятной погоде в поселке и на месторождении летим на вертолете. Работаем только вахтовым методом — время пребывания зависит от погоды, перевахтовки и графика проходящих работ.

Живем в вагончике, поделенном на три секции: спальная, кухонная и рабочая. Работаем в команде из трех человек. Двое в дневную смену, один в ночную. Смены устанавливаем по договоренности.

Еще в мои обязанности входит изучение выбуренной породы и растворенных газов для оценки перспективности пласта. Сверка пройденных пород с геологической картой месторождения. Если сказать проще, инженер ГТИ — это глаза и уши главного геолога на месторождении.

В Арктике у меня было несколько ярких моментов. Первый — когда я впервые увидел северное сияние. Это было красиво! Сияние было зеленого цвета и медленно переливалось, двигаясь в ночном небе. Я тогда шел из столовой и обрадовался — это была моя маленькая мечта, которая сбылась.

Чуть позже, через несколько недель, сбылась вторая. Я шел по месторождению и заметил метрах в десяти белое пятнышко среди коричнево-белого снега. Обернулся — красивый пушистый песец. Он застыл на месте и смотрел на меня. Подождал некоторое время и начал аккуратно двигаться, периодически поглядывая в мою сторону. В такие моменты вдали от цивилизации понимаешь всю красоту и силу природы и то, насколько ты беспомощен, встретившись с ней лицом к лицу.

Самое сложное для меня — ожидание в последнюю неделю перед вылетом обратно на большую землю. Когда уже с нетерпением ждешь встречи с близкими, по которым соскучился.

Самое ценное — осознание важности того, что ты делаешь. Что это несет пользу, создает будущее для людей и следующих поколений. Мотивирует возвращаться желание построить стабильное и счастливое будущее для себя, особенно в это непростое время.

история георгия

Георгий Крутько, инженер

Моя работа — выявлять эти объекты, картографировать их, изучать. Перед экспедицией я прорабатываю территорию по архивам и космоснимкам. Узнаю: вот здесь бывал Седов — значит, потенциально могут быть следы его пребывания. Например, мы знаем, что там, где он зимовал, он ставил большие кресты. Часть из них обнаружена, а некоторые до сих пор не нашли.

В моей работе два аспекта: история через объекты, которые мы находим и изучаем, и понимание территории в целом. Пока ты не «понюхаешь», не проедешь этот регион, ты не поймешь его историю. 

Или знаем, что на какой-то территории поморы промышляли моржей и могли остаться их становища. Из этих данных я формирую маршрут и точки для высадки. Хотя в Арктике очень сложно планировать на самом деле. Все в последний момент перекраивается так, что вообще по-другому происходит. Но не менее интересно при этом.

В последние годы я работаю в основном с Русским географическим обществом в крупных комплексных экспедициях. Обычно они проходят на корабле: ледокол, гидрографическое судно. На борту целая команда специалистов разного профиля. Гидрологи изучают воду, гляциологи — ледники и айсберги, биологи ведут учеты животных. Я исследую свои объекты.

Высаживаемся на берег, я делаю описание того, что вижу. Обмеры построек, если они есть. Полную фотовидеофиксация. Сейчас с коптерами удобно — можно делать подробную съемку территории, даже 3D-модели. Потом, дома, добавляется архивный материал, и все это микшируется. Вот из этого и рождается описание конкретного объекта. 

Например, один из моих самых масштабных проектов — по трассе «Аляска-Сибирь». Это трасса, по которой в годы Великой Отечественной войны перегоняли американскую авиацию на фронт. С Аляски через всю Якутию и Чукотку — на Красноярск. Перегнали восемь тысяч самолетов. Восемьдесят один разбился.

Об этой трассе практически никто ничего не знает — в годы войны она была строго секретной, до семидесятых годов о ней молчали. А на самом деле это был гигантский проект.

Чтобы самолеты летели, нужны были аэродромы. А их по центральной части Якутии и Чукотки вообще не было. За первые годы войны построили целую сетку аэродромов. Это были не просто взлетные полосы, а логистические центры. Нужно заправлять самолеты, обслуживать, менять экипажи — значит, нужны поселки, склады, мастерские. Туда коренные народы подгоняли, колхозы организовывали. И вся послевоенная экономика этой территории была завязана на этих аэродромах. Большая часть из них работает до сих пор.

В этой экспедиции в нашем распоряжении было два вертолета — Ми-26, самый большой в мире, и Ми-8. В первый сезон мы пролетели от Берингова пролива почти до Байкала и просмотрели аэродромы. Я расспрашивал местных: а нет ли где упавших самолетов? Говорили: вот там, в горах, вроде лежит. Эта информация от чукчей, от якутов стала основой для следующих двух экспедиций. Мы летали и искали.

В тундре удобно искать — леса нет, остатки самолетов из дюраля блестят на солнце, хорошо видно. Всего нашли пятнадцать обломков самолетов. У каждого своя история — какой был экипаж, какую задачу выполнял, когда это произошло.

Для меня, как для историка, это был прорыв. Я осознал, что Северный морской путь в годы войны был полностью завязан на обслуживание трассы «Аляска-Сибирь». Самолеты нужно было заправлять — топливо завозили Северным морским путем и дальше по рекам. На реках и ставили аэродромы. Эти связи я понял только в экспедиции.

Арктику невозможно описать, сидя в кабинете. Она останется разбитым стеклом, которое ты никогда не соберешь. Только когда полазишь, поездишь — тогда в голове складывается единая картина.

ИСТОРИЯ ПАВЛА

Павел Филин

Объекты наследия в Арктике — это не просто история. Это доказательство присутствия государства на этой территории. Они показывают наш приоритет в освоении высоких широт. Где мы были, когда, зачем, чем занимались. В мире, где границы в Арктике до сих пор обсуждаются, это имеет значение.

Павел — сотрудник Центра арктических исследований Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН, Музейно-выставочного центра технического и технологического освоения Арктики и Морской Арктической комплексной экспедиции. Занимается исследованиями историко-культурного наследия Арктики. Изучает следы человека в Арктике — памятники, связанные с историей ее освоения.

Павел Филин, историк

Совет для тех, кто хочет стать полярником:

Автор:
Влада вальченко

фотографии:
Личный архив героев

Не бойтесь идти на неисследованные территории. Холодные районы изучены слабее теплых — там можно до сих пор обнаружить что-то новое, необычное, чего нет в других местах. Там еще можно встретить непуганых зверей и нетронутую природу. 

В Арктике я оказался случайно. Изначально занимался изучением льда в карстовых пещерах. Меня интересовало, как он образуется и почему сохраняется даже там, где никакой другой мерзлоты нет. Но после защиты диссертации завотделом сказал мне, что пещерами мы больше заниматься не будем, и я должен найти интерес в ледниках. Так я стал изучать ледниковые пещеры. Правда, делать это можно только осенью и зимой, когда таяние льда прекращается и вода перестает течь. Поэтому попутно я изучаю баланс массы ледников.

Оказалось, что пещеры в ледниках устроены так же, как обычные пещеры в горных породах. Разница только в механизме образования: порода растворяется водой, а лед — плавится. Но самое удивительное, что формы каналов получаются одинаковые. При этом, если в породе пещера формируется миллионы лет и за жизнь человека процесс не увидишь, то в леднике она образуется за месяцы, буквально на наших глазах. Поэтому их легко изучать, и они позволяют нам понять, как формируются обычные пещеры. 

Кроме того, ледниковые пещеры влияют на движение ледников, изменяют структуру таяния льда. Это значит, что, изучая пещеры, мы больше узнаем о ледниках, о том, что происходит внутри них. Мой геологический и спелеологический опыт позволяет мне посещать и горизонтальные, и вертикальные полости в ледниках, изучать их и смотреть на многие процессы с другой, нестандартной стороны.

Ледники живут сотни и тысячи лет, и слои в них содержат информацию о климате в прошлом. Если пробурить ледник и достать керн — цилиндр льда — можно восстановить климат на тысячи лет назад. Отбор керна — трудоемкое занятие. Нужно пробурить скважину, поднять инструмент и вынуть керн, потом опять спустить инструмент в скважину. Полученный керн измеряют, запаковывают в полиэтиленовую трубу и складывают в пенопластовый ящик. Чтобы лед не растаял, туда же добавляют снег или хладогент.

Самое трудное — сохранить керн до лаборатории, где его можно разрезать на отдельные кусочки и провести разные анализы: на химический и изотопный состав, плотность, структуру, содержание пыли и другие.

Я работаю в разных точках. Больше двадцати лет — на Шпицбергене, от трех недель до двух месяцев в год, обычно летом. Несколько сезонов работал на острове Земля Александры на Земле Франца-Иосифа — от двух недель до месяца, зимой и летом. Еще работаю в Антарктике на острове Кинг-Джордж, на станции Беллинсгаузен. Там бываю обычно по четыре-пять месяцев, но было два раза по семнадцать месяцев. 

В полевых условиях бывает два типа рабочих дней. Первый — полевой. Летом, когда солнце не садится, встаем в 7−8 часов, завтракаем, собираемся и идем в маршрут. Чаще всего жить непосредственно у ледника не получается — нужно до него еще добраться. На леднике у нас установлена система реек, которые нужно обойти и измерить. По изменению высоты можно судить, как тает ледник и как он реагирует на погоду. Как правило, на это уходит целый полевой день. Когда находишься в поле, хочется сделать как можно больше, порой выходя за рамки утвержденной программы. Ведь ты понимаешь, что находишься в таком месте, куда не всякому ученому удастся попасть. 

В камеральный день в маршрут не ходим — сидим за компьютером и обрабатывам полученные данные, отдыхаем и готовимся к следующим маршрутам.

Работа в полярных районах очень интересна. С каждой экспедицией я узнаю что-то новое. Несмотря на возраст, я чувствую, что пока у меня еще есть потенциал для полевых работ, и сидеть дома не хочется. Поэтому стараюсь использовать любую возможность попасть на ледники, не важно, где они находятся.

ИСТОРИЯ БУЛАТА

Булат Мавлюдов, гляциолог

Студентом геофака Булат попал в секцию спелеологии и понял, что пещеры — это его. Даже когда стал работать геологом, все равно тянуло в пещеры. В поисках возможности их изучать, оказался в Институте географии Российской Академии Наук. Сначала исследовал лед в карстовых пещерах, а потом — пещеры в ледниках. Сейчас Булат старший научный сотрудник отдела гляциологии Института географии, работает на ледниках в Арктике и Антарктике.

Булат Мавлюдов, гляциолог

ЛЮДИ